БУМЕРАНГ

Лечиться в Грузии сегодня так дорого, что когда беременная жена назвала мужу ту сумму, какую надо отдать за роды в самой обыкновенной простой больнице, муж в ошеломлении не поверил ей. Да, в России (а он только что вернулся оттуда домой) есть, конечно, платные палаты — это если тебе хочется особых условий. Но чтобы в обыкновенной больнице брали такие деньги? Не может быть!

— Должна же быть в городе хотя бы одна бесплатная больница, — доказывал он жене.

— Нет их, понимаешь, нет бесплатных, — вразумляла его жена. — Вот два года назад такое случилось! Один таксист, курд, увидел на улице мальчика, истекающего кровью, и привёз его в 9-ю больницу. Его даже принимать не хотели. Медсёстры вокруг бегают, охают и ничего не делают. Врач и не думает подходить. Какой, говорит, смысл делать операцию? Вдруг он умрёт, кто мне тогда заплатит? И сидит себе в кабинете, даже не спускается в приёмный покой.

Тогда курд снял с себя золотую цепь с крестом и говорит: "Вы люди или кто? Вот вам! Пусть хирург придёт!"

Пока врач, не спеша, спускался из своего кабинета, мальчик скончался от потери крови. Когда врач подошёл к мёртвому ребёнку, то узнал в нём собственного сына.

Мария Сараджишвили

Помню, сижу я однажды на родительском собрании. И поздно уже, и идет второй битый час этого собрания, а учительница все рассказывает и рассказывает.

А речь на том собрании шла о том, что дети отказывались ходить в школу. Ну вот наступил такой период у класса, все как один утром говорили - не хочу, не могу, пожалуйста, оставьте меня в покое, и так далее. Детей было жалко, причины были непонятны, просто уроки как уроки, просто неинтересно, нужно было что-то делать, мамы объявили внеочередное собрание.

- Вы должны внушать своим детям, что есть такое слово "надо"!.. - громогласно вещала учительница. - Не то что хочется, приятно, хорошо, а то - что надо!..

Эту учительницу я запомню, по-моему, на всю жизнь, она с первого дня называла мою Ольку "Сергеева", как в армии. А Олька тогда была еще совсем маленькая и нежная, и все время спрашивала - мама, почему она говорит на меня Сергеева?.. Ведь я же Оля!..

И вот, сидим мы на собрании, а компания подобралась отличная - я журналист, рядом мама-художник, где-то за нами папа-архитектор, папа за партой справа собирал машины, кто-то лечил зверей, а мама с первой парты - пекла торты…

- Вот я, например, - вела дальше учительница строгим голосом, - Вот я например, каждое утро встаю и не хочу идти на работу!… Но я иду!
Она говорила это с такой гордостью, будто о подвиге.
- А вы, неужели вы каждый день хотите идти на работу?!.. - спросила она нас и обвела класс взглядом победителя.

- Да-а-а!.. - мы кричали хором. И та мама-художник, и папа-архитектор, и кондитер, и ветеринар, и инженер… мы все вправду искренне любили свою работу и ходили на нее с радостью. И в классе в тот миг настала тишина, потому что понятно стало вдруг, отчего сюда не хотят ходить наши дети.

… Прошло несколько лет. Мы с Олькой с тех пор сменили еще парочку школ. И наконец нашли своего учителя, ну, вы помните, в шортах и с бабочкой. И вот уже скоро первое сентября, и Олька с одноклассниками дождаться не могут этого дня - скорей бы в школу, скорей бы в школу! И пишут ему в вайбер сообщения и строят планы. И недавно мне Оля и вовсе сказала - было бы хорошо, если б не было выходных. Ведь в школе так здорово!

Галина Сергеева

"Недавно перечитала роман Наринэ Абгарян «С неба упали три яблока». До глубины души поразила история мужчины, купившего на рынке туфли. Он хотел тут же переобуться, но жена стала в позу: «Мол, не дури. Наденешь на воскресную службу». Старик жутко обиделся, а супруга с жаром доказывала, что есть повседневная одежда, а есть нарядная.
Пожилые люди вернулись домой и, пока разогревался наваристый хаш, он прилег отдохнуть и тут же помер. Она его похоронила, но в гроб башмаки не дала. Еще чего? Они же совершенно новые.
Только покойник «стал приходить» каждую ночь и попрекать в жадности. Пришлось дожидаться кончины очередной долгожительницы, чтобы обуть её в туфли сорок пятого размера.

Один знакомый с горечью рассказывал, как в свое время обиделся на бабушку. Он, семилетний, приехал к ней погостить на весенние каникулы и попросил открыть яблочное варенье. Та ни в какую. Ведь приберегла его для яблочного штруделя к Троице. Мальчик сперва уговаривал, а потом расплакался и по рельсам ушел домой, благо, что жил в соседнем селе. Бабушка не дожила до Троицы две недели, а банку варенья под шумок украл кто-то из соседей, прихватив еще и удочки, и бочку для засолки огурцов.

У троюродной тетки в комоде лежит классная клетчатая юбка, припасенная на смерть. — Она вам нравится? — Очень. — Так носите. — Придет время. Со свойственным мне запалом пытаюсь доказать, что невозможно получить удовольствие от юбки, следуя в ней на кладбище, а вот принарядиться за хлебом — самое то. Она понимающе улыбается и говорит, что я еще не нюхала жизни.

Мои родители уже несколько лет отказываются ехать в санаторий. Болеют, пьют литрами нурофен, но пройти курс лечения и принять радоновые ванны — ни в какую. Папа мотивирует это тем, что в стране идет война и ему совестно заниматься своим здоровьем, когда на востоке гибнут люди.

Подруга иногда вспоминает пресловутою банку шпрот. Мама достала ее по какой-то мега привлекательной цене и спрятала на праздник, не взглянув на срок годности. А когда час «X» настал, и на тарелке уже лежал подрумяненный батон, смазанный майонезом, ломтики маринованного огурца и веточки свежего укропа, шпроты, оказались испорченными.

Синдром отложенной жизни очень удобен. В него можно завернуться, как в кокон и оправдать свои страхи и лень. Нежелание действовать и принимать решения. Вот подрастут дети, наступит лето, вечер пятницы, Пасха… Лучше с понедельника, с первого сентября, после отпуска или когда закончится война.

С самого утра мы ждем вечера. Вечером — новое утро. Оставляем на потом нарядные скатерти, нарядные слова, мысли и мечты. Лучшую работу и лучший кусок.

Ожидаем удобного случая, подходящего момента, первого лунного дня. Откладываем молодость на старость, забывая, что жизнь — это то, что происходит исключительно сейчас".

© Ирина Говоруха

Если замужняя женщина хорошо выглядит, несмотря на возраст, - надо подойти и пожать руку ее мужу. И в глаза ему посмотреть со значением. Это его заслуга.

Он не мучил свою жену гадкими выходками. Не сваливал на нее черную работу. Не обзывал ее, не критиковал, не орал грубым голосом. Он ее обнимал, целовал и любил. И говорил хвалы и комплименты. И защищал от опасностей. И утешал в тревоге. И благодаря хорошему обращению он получил красавицу. В немолодом возрасте это так ясно!

Жена у доброго мужа красивая, элегантная, спокойная. Сидит себе и улыбается. Или что-то по дому делает. Или просто гуляет под ручку с мужем вечером, а все другие мужья завидуют. И думают: а почему моя жена не такая? Ах, так понятно, почему - женщину надо беречь и лелеять, как боевого коня. Как дорогую машину. И просто - как человека.

И рядом с каждой замужней немолодой красавицей есть тот, кому надо руку пожать - ее муж. И, конечно, бывают одинокие красивые дамы. И бывают, наверное, жены, которые сохранили красоту в несчастном браке - но вот таких жен я не встречала.

Беречь надо свою жену смолоду - и потом она непременно останется красавицей и умницей. И все будут говорить, дескать, повезло человеку с женой! Может, и повезло. Но, скорее, это заслуга доброго мужа.

Внешность женщины и характер очень сильно зависят от обращения с ней. И от добрых слов мы светимся и молодеем. От объятий стройнеем. От поцелуев становимся красивее и добрее... И по взрослой жене всегда видно, какой у нее муж - хороший или не очень.

И мужчинам выбирать, кого они хотят рядом с собой видеть: красавицу или старушку. Нам, женщинам, надо просто немного тепла и ласки. Добрых слов и поддержки. А остальное мы как-то прощаем - за любовь многое можно простить...

Цитата из книги «Маленькое счастье. Как жить, чтобы все было хорошо» Анна Кирьянова

Каждый раз, поднимая своих уснувших детей, чтобы перенести их в постель, происходит дежавю, и я вспоминаю свое детство. Как точно так же сильные, натруженные руки отца поднимали меня и я плыл в воздухе в свою постель. И даже если при этом просыпался, то глаза не открывал, ибо мне было так хорошо в отчих руках. Отцовы руки были надёжным кораблём, в котором я плыл, защищающим меня, маленького, от этого жестокого мира.
Дни сменяются месяцами, месяцы годами. Мир меняется. Неизменным остаётся только любовь матери и отца. Мой сын будет так же носить своих спящих детей на руках. И так из поколения в поколение. Воистину, это неизменно.

«Сыном я был, стану отцом
В деда лицом»

Цените эти мгновения. Цените это дежавю. И мне жаль людей, у которых этого не было. Не у всех была семья. Но можно создать свою.
Получилось немного сумбурно. Простите.

Одна моя знакомая год переписывалась с мужчиной. Возникло чувство. Им обоим по пятьдесят уже. И мужчина купил Оле билет; пригласил к себе на море. Снял ей квартиру отдельную. Разумно, практично, достойно. Билеты оплатил, конечно. Встретил.

И как-то так вышло, что они очень понравились друг другу. И в этой квартире стали моментально вместе жить. Как будто созданы они друг для друга оказались, немного уставшие от разочарований, немного утомленные жизнью не очень молодые люди

Неделю все шло идеально. А потом они заспорили о политике. И разругались в пух и прах. У Николая даже руки задрожали; и он сказал что-то обидное в пылу спора. Оля покраснела от гнева, закричала: Хорошо же! Сейчас увидишь!, — вышла на кухню и начала искать в интернете обратный билет на завтра. Сидит и ищет в телефоне, руки тоже трясутся. Она решила ни минуты не оставаться здесь, на море, с этим консерватором.

А билеты дорогие, ужас. И нет подходящего, все с пересадками. Оля тыкала пальцем в экран, искала, слёзы накипали на глазах… Она завтра же улетит!..

А потом Оля встала, отложила телефон. Пошла в комнату к Николаю и сказала: Сходи в магазин за свёклой, Коля. Я борщ буду варить. Мясо разморозилось. Иди давай, и сметану не забудь купить!

Николай пошёл в магазин. А потом они ели борщ со сметаной, очень вкусный.
А потом Оля смотрела на спящего Николая и думала, что есть одно время. А есть другое.
Время хлопать дверями и улетать, плакать, переживать, выбрасывать деньги и отношения на ветер — оно прошло.

Жизнь — она вообще проходит. Она не слишком длинная, жизнь-то. Глупо тратить ее на ссоры и негодование. Лучше оставшийся кусочек потратить на любовь. На счастье. На Колю.

А на кухне остывала большая кастрюля борща. Чисто вымытая посуда блестела и сверкала — Николай помыл. И из окна можно было увидеть кусочек моря. Кусочек моря — его так просто потерять в этой жизни.

Такая вот история — она все ещё продолжается…

Анна Кирьянова

Когда на меня нападает хандра, настроение «жизнь-боль» и весенний депрессон – я вспоминаю свою прабабушку.
Вот несколько историй из ее жизни:

1. У нашей бабули в трудовой книжке была одна единственная запись – она 53 года проработала в военном госпитале. В отделении венерологии… На построение она вызывала бойцов бойким криком: «Ну что, любовники, выходим-строимся!»

2. В 80 лет она во второй раз «вышла замуж». Нашла себе деда-«генерала» (не по званию, но по характеру) и со словами «как же он там один, тяжело ему» собрала вещи и переехала к нему в другой город) Бабуля была модной и любила загорать в купальнике, а деду звонили товарищи с дома напротив и требовали убрать с балкона «свою молодуху». Когда мамины подруги говорили что она хорошо выглядит, она отвечала «Погодите девки, щас рожу еще лучше выглядеть буду!»)

3. Однажды бабуле сделали операцию. Далее со слов мамы: «Захожу в палату, лежит бабушка вся болезная и несчастная на вид…Приоткрывает один глаз и говорит: «***, одна операция и ни пить, ни работать нельзя») После этого она ещё проработала в этом же госпитале, но уже гардеробщицей, несколько лет.
И продолжение истории: Спустя какое-то время прибегает бабуля довольная, достает бутылку и говорит счастливая «Наливай!». Мама: «Как так, нельзя же, поджелудка…» Ответ бабули: «Врач, который не разрешал – умер, наливай!»)

4. Грустно-позитивный пункт про медицину…
У бабушки на ноге образовалась жуткая болячка после того как она в очередной раз делала перестановку мебели и ободрала ее об шкаф(ну да, самостоятельно тягать шкафы не разбирая даже вещи из них – норма в 80 лет). Ну а лечить-то нужно, пошла она по больницам…
Там отшили, потому что «сами понимаете – возраст, лечить уже бессмысленно», в родном госпитале запросили оплату 700 рублей в сутки за стационар и попросили родных «ну, вы сообщите, когда…все таки возраст»
Пришла бабуля домой, села грустная на кровать, палочку в сторону отложила и сказала: «Блин, придется выздоравливать…»(Она вообще крепкое словцо без проблем могла вставить) Через месяц всё зажило без следа)

5. Отношение к похоронам. Бабуля очень любила похороны и поминки.
Приходила с них довольная, приносила нам мелким поминальные булки и говорила: «Ой, хорошие похороны – напились, напелись!» И вообще всегда говорила нам: «Что о мертвых думать, их помнить надо – а думать надо о ЖИВЫХ!»

6. Про День Победы. Мы всегда ходили на парады) Бабуля одевала специальный парадный костюм со своими медалями, мы мелкие все их любили разглядывать, их было очень много) И когда ей кто-то дарил цветочек, она всегда отдавала их мне и старалась идти чуть дальше от меня, чтобы цветочков было больше)))
Это была прекрасная женщина, прошедшая войну медсестрой, вырастившая 2 внуков и 3 правнуков, и дожившая в итоге до 92 лет) Такие вот воспоминания у меня про бабулю)

Автор: tamagochi1992

Мы рады вашим комментариям

1945. Он привез с фронта не медали, а живой «трофей» — шестилетнюю девочку. Моя мать пожалела сироту, а через 11 лет мы с «сестрой» заживо сожгли всю нашу семью одним поцелуем в сарае . Цветение яблонь
Последние лучи заходящего солнца золотили пыльную дорогу, ведущую к деревне. Артём шёл медленно, будто боялся спугнуть тишину этого вечера. Его тень, длинная и худая, скользила по придорожным травам. За спиной у него был потрёпанный вещмешок, а за руку он держал маленькую девочку, чьи босые ноги ступали осторожно, будто по горячим углям.
— Скоро, Кирочка, — сказал он тихо. — Вот за тем поворотом наш дом.
Девочка лишь кивнула, её большие глаза цвета неба после дождя смотрели куда-то вдаль, поверх крыш, за линию горизонта. Её светлые волосы, выгоревшие на солнце, были собраны в небрежный пучок, а платьице, когда-то синее, теперь походило на тусклое воспоминание о цвете.
И вот они вошли в деревню. Собаки лаяли неохотно, изредка. На пороге одного из домов сидела старуха и что-то щипала в миске. Увидев Артёма, она замерла, потом медленно поднялась и скрылась за дверью. Он шёл, и сердце его билось так, будто пыталось вырваться из груди.
Их дом стоял в конце улицы, под сенью старой раскидистой ивы. Сад за забором уже зарос бурьяном, но яблони у крыльца цвели, как и много лет назад. Артём остановился у калитки, отпустил руку девочки и долго смотрел на окна, за которыми мерцал свет.
— Подожди тут минутку, — попросил он Киру.
Девочка послушно присела на краю дороги, обхватив колени тонкими руками. Артём толкнул калитку. Скрип был таким же, каким он остался в его памяти. Он сделал несколько шагов по выбитой тропинке и вдруг услышал крик.
— Папа! Папка пришёл!
Из дома выскочил подросток, высокий, долговязый, с взъерошенными волосами цвета спелой ржи. Он замер на крыльце, уставившись на отца, потом снова крикнул, уже оборачиваясь вглубь сеней:
— Мама! Иди скорее!
Потом всё смешалось. Из дома выбежала женщина в простом домашнем платье, с мучной пылью на руках. Она остановилась, прижав ладони к щекам, потом бросилась вперёд, и Артём успел лишь раскрыть объятия, чтобы принять её вес, её слёзы, её беззвучный шёпот.
— Галя… Галина моя…
— Жив… Ты жив… — она повторяла это слово, как молитву, вжавшись лицом в его грудь.
Данила, их сын, стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу, не зная, куда деть свои внезапно выросшие руки. Артём оторвался от жены, посмотрел на сына и обнял его тоже, чувствуя, как тот напрягся, потом расслабился и тихо хмыкнул.
— Вымахал, батя. Теперь тебе до подбородка.
— Мужик, — прошептал Артём, и голос его дрогнул.
И тут Галина заметила девочку у калитки. Она отстранилась, провела ладонью по лицу, смахивая слёзы, и посмотрела на мужа вопросительно. Артём вздохнул, поманил ребёнка. Кира медленно подошла, её глаза перебегали с лица Артёма на лицо Галины.
— Это Кира, — сказал Артём просто. — Ей шесть лет. Я привёз её с собой.
Галина молча смотрела на девочку, на её худые плечи, на платье, короткое и выцветшее, на босые ноги в пыли. В её глазах не было осуждения, только усталое недоумение.
— Откуда? — наконец спросила она тихо.
— Со станции. Заблудилась, или… не знаю. Местные говорили, родителей нет. Жила у какой-то тётки, потом скиталась. В детский дом… не решился везти. Подумал, может, здесь ей будет лучше.
— А если искать будут?
— Не будут, — твёрдо сказал Артём. — Уверен.
Галина подошла к девочке, присела перед ней, чтобы оказаться с ней на одном уровне.
— Здравствуй, Кира. Меня зовут Галина. Можно тётя Галя.
Девочка молча смотрела на неё, потом её губы дрогнули.
— У тебя есть дети?
— Вот, — Галина кивнула на Данилу. — Данилка. И… будет ещё, наверное.
— А меня бить будете?
Слова прозвучали так тихо, что их едва расслышали. У Галины перехватило дыхание. Она посмотрела на испуганное личико, на синяк под глазом, который она не заметила сразу, и её сердце сжалось.
— Нет, милая. Не будем. Никто не будет тебя бить.

А знаешь, все еще будет!..

А знаешь, все еще будет!
Южный ветер еще подует,
и весну еще наколдует,
и память перелистает,
и встретиться нас заставит,
и еще меня на рассвете
губы твои разбудят.
Понимаешь, все еще будет!
В сто концов убегают рельсы,
самолеты уходят в рейсы,
корабли снимаются с якоря...
Если б помнили это люди,
чаще думали бы о чуде,
реже бы люди плакали.
Счастье – что онo? Та же птица:
упустишь – и не поймаешь.
А в клетке ему томиться
тоже ведь не годиться,
трудно с ним, понимаешь?
Я его не запру безжалостно,
крыльев не искалечу.
Улетаешь?
Лети, пожалуйста...
Знаешь, как отпразднуем
Встречу!

Вероника Тушнова

Иногда достаточно одной строки,
чтобы стало легче.

Поэзия тут — даже если Вы её не искали.
Наш канал — место для тихих
открытий и озарений. 💫 У нас Вы найдёте:

📜 Стихи современных авторов
📖 Цитаты из книг
📝 Записи из поэтических дневников

Здесь нет лишнего. Только то, что вдохновляет… ✨
Подписывайтесь — и пусть поэзия всегда будет рядом. 🧡

И вoт нacтупает тoт дeнь кoгда, глядя на себя в зеркало в исподнем, понимаешь, что уже тaки не шешнaдцать, когда спереди нависает над трусами, а сзади свиcaет из-под тpyсов. И как-бы ты ни пыжилась и ни изматывала своё, начинaющее aктивно уставать, тело, ничего не поможет. Скальпель oтметаешь cpазу и навсегда, зато чудесно примеряешь на себя фpaзу: " кому не нравится – пусть не смотрит!» и грамотно упаковываешь ceбя в одежду. А если спрятано, значит вроде как и нет. И с чувством coбственной уговоренности себя самой, гордо шагаешь по новому для ceбя этапу жизни – зрелость... xoтя какая, в сползшую жопу, зрелость, ecли в гoлове по пpeжнему ШEШНAДЦАТЬ!

Около роддома😂😂😂

Лежала я в роддоме на сохранении. То ли карантин, то ли еще что, но посетителей не пускают. Лето, окна открыты. Ходят под окнами мужья, крики, танцы народов мира, с утра до ночи. Общение такое. Со мной в палате молоденькая девочка, сама почти ребенок, с огромным животом. К соседке ходит мальчик, эдакий одуванчик, тощенький стебелек, ушки на солнце просвечивают. Вот, собственно, диалог:

Он: - Ты как? УЗИ сделали?

Она: - Сделали, не волнуйся, тебе нельзя

(Это ему-то)

Он:- Что? Что? Кто?

Она (весело):- УЗИ тройню показало.

Он, наверное от радости, садится на колодезный люк.

Она (продолжает): - УЗИ показало, что все трое - девки!

Он закрывает голову руками.

Она: - Ты что, не рад?

Он, не поднимая головы: - Рад.., рад.......

Дальше многоголосица под окнами резко изменила тему:

- Люсь, один?

- Валь, точно одна?

😃😃😃

ПОКА ЧАЙНИК ЗАКИПИТ- КЕКСЫ К ЧАЮ буквально за 5 минут 🧁🧁🧁🧁

Восхитительный результат! 😍

💠Ингредиенты
200 г творога
2 ст.л. сметана
2 яйца
2 ст.л. сл масло
Показать полностью

ирке я заметил на её рукаве тёмное пятно и поверил, когда она сказала, что это от ручки. На прошлой неделе она сказала Ирине, что у неё болит живот, и осталась дома. А потом к обеду была уже будто бы нормальная.
Слишком много «будто бы».
На следующее утро я вышел из квартиры как обычно. Поцеловал Ирину в щёку на бегу. Буркнул Соне, чтобы не забыла про физику. Спустился, сел в машину, выехал со двора и свернул не к трассе, а за соседний дом. Там, у закрытого киоска, я простоял почти сорок минут, вцепившись в руль так, что побелели костяшки.
Мне было стыдно. И страшно.
Стыдно, что я собираюсь следить за собственной семьёй.
Страшно, что, возможно, уже давно опоздал.
Я вернулся со двора, обошёл дом сзади и открыл дверь своим ключом. В квартире было тихо. Холодильник гудел. На сушилке висели детские носки. Из-под двери спальни тянулась полоска света. Я поднялся на цыпочках, заглянул в комнату Сони — пусто. В зале — никого. Тогда я вошёл в нашу спальню, опустился на колени и, сам не веря, что делаю это, полез под кровать.
Там пахло пылью, старым деревом и чем-то давно забытым. Я видел только узкую полоску пола и край покрывала. Секунды тянулись дольше обычного. В какой-то момент мне даже показалось, что я сошёл с ума. Что сейчас выберусь оттуда, отряхну колени и никогда никому об этом не расскажу.
Потом хлопнула входная дверь.
Шаги были лёгкие. Знакомые.
Не взрослые.
Они медленно поднялись по коридору и остановились прямо у нашей спальни. Матрас над моей головой чуть прогнулся. Кто-то сел на кровать.
А потом я услышал первый всхлип.
Не обычный плач. Не тот, которым дети выпрашивают жалость. Это был глухой, разорванный звук человека, который слишком долго молчал и уже не умеет плакать по-другому.
— Пожалуйста… хватит… — прошептал голос.
У меня в груди всё заледенело.
Потому что это был голос моей дочери.
Я видел только её белые кеды, серые колготки и край школьной юбки. Соня должна была сидеть сейчас на алгебре. Должна была быть среди одноклассников, писать в тетради, закатывать глаза на учительницу, жаловаться на контрольную. А она сидела на нашей кровати, согнувшись так, будто у неё внутри что-то давно и мучительно ломали.
Я хотел выбраться сразу. Схватить её. Спросить, кто это сделал. Почему она молчала. Почему ни я, ни мать ничего не заметили. Но что-то меня удержало.
Наверное, ужас, что если я появлюсь слишком рано, она опять закроется.
Соня всхлипывала всё тише, но слова продолжали срываться сами, как у человека в жару.
— Я старалась… правда старалась…
Пауза.
— Я больше не могу…

Соседка дважды остановила меня у подъезда и сказала одну и ту же вещь: днём, когда квартира должна быть пустой, из-за нашей двери слышны крики девочки.
Не плач. Не капризы. Именно крики — сдавленные, такие, будто у неё уже не осталось сил просить о помощи. Я тогда ещё обиделся. Не потому что не поверил. А потому что это был удар туда, куда мужчина вроде меня обычно никого не пускает: в уверенность, что дома у него всё под контролем.
Я вернулся со стройки поздно, как всегда. В куртке пахло цементом, руки ныли от холода, под ногтями въелась пыль. И всё равно это была привычная, почти честная усталость. Та, с которой я жил много лет.
Я всегда думал, что именно так и выглядит нормальная отцовская любовь: вовремя оплаченные счета, тёплая квартира зимой, мясо в морозилке, новые ботинки к школе, кран, который не течёт, и дверца шкафа, которую не надо придерживать коленом.
Меня самого так воспитывали. Мужчина должен держать дом. Быть опорой. Не жаловаться. Меньше говорить — больше делать.
Только никто не объяснил мне, что опора тоже может однажды оглохнуть.
У нашего дома всё было как обычно: серый двор, детская площадка с облупившейся краской, пакеты с продуктами у чьих-то дверей, мокрые следы на ступеньках. И всё же в тот вечер даже привычные вещи казались чужими.
Галина Петровна стояла у лавки без своего вечного платка на голове и смотрела не так, как смотрят люди, когда хотят посплетничать. Она смотрела так, будто уже долго решалась и теперь поздно отступать.
— Андрей, ты только не сердись, — сказала она тихо. — Но я второй день слышу, как у вас в квартире девочка кричит.
Я сначала даже не понял, о чём она. Или сделал вид, что не понял.
— Не может быть. Днём никого нет. Я на объекте. Ира на работе. Соня в школе.
Она не отвела глаз.
— Тогда тебе стоит подумать, кто там всё-таки бывает.
Эта фраза зашла под кожу сильнее, чем любой скандал. Потому что дело было уже не в шуме. А в том, что чужой человек намекнул: я не знаю, что происходит у меня дома.
Я вошёл в квартиру резко, громче, чем нужно. В прихожей висела Сонина куртка. На кухне стояла кружка с недопитым чаем. Табурет был слегка отодвинут, как будто кто-то вставал в спешке. Телевизор молчал.
Из окна тянуло мартовской сыростью. Всё было на месте. Всё выглядело настолько обычным, что от этого стало только хуже.
Соня уже давно перестала быть маленькой. Пятнадцать лет — возраст, в котором ребёнок ещё живёт с тобой, но уже может исчезнуть прямо у тебя на глазах. Раньше она встречала меня в прихожей и вешалась на шею, перебивая саму себя от нетерпения.
Потом стала просто махать рукой из комнаты. Потом научилась отвечать коротко. Потом вообще начала жить так тихо, что её можно было не замечать, если очень устал и очень хочешь считать это нормой.
Мы с Ириной именно так и делали.
Не потому что не любили её. Наоборот. Просто мы оба слишком привыкли любить делом. Ирина работала в бухгалтерии на другом конце города. Возвращалась затемно, с больной спиной и пакетом дешёвых йогуртов по акции. Я приходил позже неё или почти одновременно.
Мы ужинали, обсуждали, кому что оплатить, кому куда зайти, у кого завтра ранний выход. Если Соня была дома, не грубила, училась, вовремя стирала белую рубашку и не просила ничего лишнего, нам казалось, что всё в порядке.
Слово «подросток» очень удобно. Им взрослые часто прикрывают то, чего боятся увидеть.
Через два дня Галина Петровна снова меня остановила.
На этот раз она даже не стала заходить издалека.
— Сегодня было хуже, — сказала она. — Я слышала: «Пожалуйста, хватит». Несколько раз.
Я смотрел на неё и вдруг понял, что мне больше не за что спрятаться. Ни за усталость. Ни за раздражение. Ни за мысль, что старый человек что-то перепутал.
В ту ночь я почти не спал. В голове всплывали мелочи, которые раньше складывались в безобидную картину, а теперь резали память как стекло. Соня стала есть через силу. Всё чаще говорила, что не хочет ужинать.
Дольше сидела в ванной. Вздрагивала, если к ней подходили неожиданно. Просила оставить свет в коридоре. Однажды в ст

Вы наденьте её одежду
И пройдите её дорогой…
Ощутите её надежды,
Как она полюбите Бога…

Вы поплачьте её слезами…
Боль её испытав, хоть малость…
Проживите её мечтами
И примерьте её усталость…

Вы предательства испытайте,
Что, рыдая, она прощала…
Как она, за других страдайте,
Доверяя опять сначала…

Её душу себе поставьте
И прочувствуйте как не просто
Всё в неё пропускать, представьте…
И услышьте, что шепчут звёзды…

Как она, этот мир любите
И за счастье и за страданье…
А потом уж её судите,
Если будет ещё желанье!

🖋 Ирина Самарина-Лабиринт

Девочка, испытывающая голод, попросила у пекаря кусочек хлеба, но не стала его есть
Пекарня Назима была известна на всю округу и всегда пользовалась повышенным спросом у клиентов. Вкусную выпечку любили как взрослые, так и дети. Для маленьких почитателей своего кулинарного таланта у Назима была всегда предусмотрена скидка, вызывающая приятную улыбку и благодарность со стороны их родителей.
Назим, вместе с семьёй, приехал в Россию много лет назад , когда вследствие распада великой державы, в его родной стране активизировались массовые беспорядки и тотальная безработица. Трудолюбивый мужчина много лет работал дорожным рабочим и дворником, пока в один прекрасный день он случайно не попал в кафе, специализирующееся на блюдах восточной кухни. Там, мужчина с удивлением обнаружил, что представленная пекарем выпечка, оказалась совсем не похожа на ту, к которой он привык с детства. Это объяснялось тем, что квалифицированных специалистов в этой отрасли было очень мало.
Вот тогда- то у Назима и возникла идея мини-пекарни, в которой вместе с супругой Фатимой , он смог бы радовать покупателей вкуснейшей восточной выпечкой. Конечно, путь к мечте у Назима выдался сложным и тернистым, но всё же, благодаря своему упорству и целеустремленности, он добился поставленной цели. С момента первой собственноручно выпеченной им булочки и до сегодняшних дней, прошло уже много лет, за время которых Назим успел стать отцом и дедушкой.
Добрый и отзывчивый мужчина очень любил детей и частенько угощал малышей бесплатно, справедливо считая, что дети- это цветы жизни. А ещё, Назим всегда подкармливал бездомных животных и помогал городскому приюту для брошенных питомцев. Мудрый мужчина справедливо считал собак и кошек- друзьями человека и если ему удавалось спасти хоть одну маленькую жизнь, то день для Назима проходил не зря. Вот и сегодня, утро для сердобольного пекаря началось с кормления пары дворняг и облезлого старого кота- британца, которого жестокие хозяева выбросили на улицу.
Пока Фатима хлопотала у плиты, переворачивая хрустящие булочки и пирожки, хозяин вынес противень с остатками вчерашней выпечки на улицу, чтобы раздать её голодным животным.
— Сейчас- сейчас… Не торопитесь, милые! Всем хватит! , — приговаривал Назим, терпеливо ожидая, пока бедняжки насытятся.
Вдруг, его кто- то тихонько тронул за плечо и тихим голосом негромко спросил:
— А можно мне тоже кусочек хлебушка?
Назим обернулся и, к своему огромному удивлению увидел перед собой девочку лет десяти, протягивающую к нему маленькую ладошку.
— Ты что, малютка… Зачем тебе вчерашняя черствая выпечка? Сейчас я тебе свежую булочку дам! Вот, прям с противня! Хочешь!?,- взволнованно спросил Назим, у которого мучительно сжалось сердце при виде худенькой бледной девочки.
— Простите, дяденька… Но у меня не хватит денег, чтобы купить у Вас что-ни будь…,- виновато опустив глаза сказала девочка и принялась подсчитывать зажатые в кулачке монетки.
— Да ты что! Какие деньги? Возьми просто так, слышишь? У меня внучок твоих лет…Что же я, с тебя ещё деньги брать буду?,- с жаром ответил Назим и открыв дверь, вошел на кухню.
Там, он взял бумажный пакет и положил в него свежих пирожков и булочек. Затем, подумав, Назим добавил от себя ещё пару персиков и сладкое яблоко.
— Вот , возьми… Если ты очень голодна, то можешь присесть на лавочку и поесть прям тут… не спеша…,- предложил пекарь.
— Спасибо большое за угощение, дяденька, но мне нужно идти , — виновато улыбнувшись, пробормотала девочка и прижимая пакет с выпечкой к груди, пошла в направлении городской площади.
— Ты смотри, такая малютка, а уже сама по улицам ходит… Нехорошо это…,- сказала Фатима, на глазах у которой сами собой возникли слёзы.
В этот момент, Назим поймал себя на мысли о том, что испытывает необъяснимую внутреннюю тревогу по отношению к этой маленькой девочке. Поддавшись внутреннему душевному порыву, мужчина решительно снял с себя фартук и пообещал супруге в скором времени вернуться. Затем, махнув Фатиме на прощание рукой , он поспешил за медленно

— Помоги, Медвединька, помоги!
— Что с тобой, Ёжик?
— Не знаю. Плохо мне.
Медвежонок обошел Ёжика со всех сторон, пощупал голову:
— Здесь не болит?
— Нет.
— А тут?
— Не-а.
Было раннее утро. Пели птицы. Все цвело.
— Посмотри, какое солнышко! — сказал Медвежонок.
— Вижу.
— Послушай! Слышишь, как птицы поют?
Ёжик кивнул.
— Ты мне расскажи поподробней, — сказал Медвежонок. — Вдвоем мы с тобой что-нибудь придумаем.
— Понимаешь, — сказал Ёжик. — Страшно мне.
— Да почему?
— Радости нет, — сказал Ёжик. — Бывало, проснусь, увижу солнце и радуюсь. А теперь — нет.
— Радости нет... Радости нет... — забормотал Медвежонок. — Да почему же это у тебя нет радости?
— Не знаю, — Ёжик закрыл глаза.
«Что же это может быть? — думал Медвежонок. — Что же это могло случиться, чтобы от Ёжика убежала радость?»
Он сказал:
— Не может такого быть! Это тебе показалось, и все. От кого-от кого, а уж от тебя ни за что не может убежать радость. Она где-то спряталась, понял?
— Где?
— В животе.
Они вдвоем внимательно осмотрели ежикин живот.
— Или вот под мышкой!
Ёжик поднял лапу.
— Или... знаю! — закричал Медвежонок. — Мы оставили ее на реке! Помнишь, когда солнце садилось, что-то радостное-радостное перебежало на тот берег?
— Солнечный заяц, — сказал Ёжик.
— Как же! Заяц! Это была твоя радость. Бежим!
И они помчались к реке, увидели ее всю-всю, сияющую в восходящем солнце, и огромная, горячая ежикина радость, вся в остреньких иголочках, как сам Ёжик, выскочила из кустов, перебежала по воде и вернулась к Ёжику.

С. Козлов

МУКА И КИПЯТОК: Я НЕ УСПЕВАЮ ИХ ГОТОВИТЬ. ЛУЧШЕ ЧЕМ ПИЦЦА И ЧЕБУРЕКИ.

ИНГРЕДИЕНТЫ:

✅ горячая вода 250 мл,
✅ соль 1 ч.л
Показать полностью

про снoxy и свекpoвь говopят: «Двa медведя в одной берлоге не уживаются». Но этo не пpo нас: мы ни разу, по её выpaжeнию, кoco дpуг на дpyжку не глянyли. Мне дaжe казалocь, что она любила меня больше, чeм своих дoчeк (пpocтитe мeня, Раиса, Маша, Шура, Лида и Таня!). Сама Тaтьяна Кyзьминичнa долгие годы жила в снохах, натерпелась от своей свекрови, настрадалась и дaлa себе зарок не обижать свoю снoxy, относиться к нeй, кaк к poднoй goчкe. Что она и дeлaлa с большим успехом.
Как и все кaзaчки, cвeкpовь дepжала бoльшoe xoзяйство, вoдила пyxoвых коз, плaтки вязaла, сидя за тeлeвизopoм.
Heмyдpено пpигoтoвить навapuстые щи и кoтлеты, когда мяса вдoвoль. Но мнe нpaвились её pыбныe щи из сушёной на жape хpyстящeй рыбёшки. Пoтoмит её в жapoвне с мopковкoй да лyкoм, плеснёт тoмaту из трёхлитpoвoй банки – и в щи пycтые запycтит: пусть пoпaрятся в рycской пeчи до слaдкого дyxа! Такиe щи в пocтный день "ишь – не уишьcя" с пышками да бypcaками , зaтeянными на кислoм мoлoке. Утpoм, бывaлo, свекpовь накopмит вcex и три сумки с хapчами пригoтовит: мyжу, сыну и мне.
- Сама ни пoишь, учителей угocти, - peзонно говoрила свeкpoвь, и я пoтчевaла на бoльшой пepeмене свouх коллег пupoжкaми да кoтлетaми с тёплыми Тaтьяниными бypсаками.
В caмый нужный момент свекровь всегда оказывалась рядом: когда я болела - отвoзила мeня в бoльнuцy, кoгда yлeтaлa на cecсию в дaлёкую Читy - пpoвoжaлa со степного аэродрома, когда пришла пора рожать - собрала и oтпpaвила в poддoм, куда пeрвoй ворвалась взглянуть на внyкa – нecлась впepеди свoeго сына и дoчeк с зятьями. Она вязaла для меня ажурные плaтoчки и пyxoвые нocки, а я с yдoвoльствиeм шила ей плaтья, нaрядныe фapтyки и кocыночки, с кaждой пoлyчки пoкyпала подapки и нeoбxoдимые вeщи. Она гpyдью зaщищала мeня от злых языкoв завистливых сoceдoк, не вмeшивалacь в нaшy ceмейную жизнь, а я не мeшaла ей быть пoлновлacтнoй xoзяйкой бoльшoгo нoвoгo дoмa.
Пpoшли годы. Выpocли мoи сынoвья. У мeня появились нeвeстки. Свoи oтнoшения с ними стpoю так, как этo дeлaла мoя свeкpoвь. Я блaгoдapна ей за мyдрый жизненный ypoк. В мoeй пaмяти, пока я жива, бyдeт жить образ мoeй пpeкpaснoй и мyжественнoй свeкpoви - святoй, oбoжaeмoй мнoю жeнщuны.

Галинa Шиpoкова Xопepcкая

О супружеском долге..

Есть у меня клиентка, бабуля лет 70. Несмотря на годы, главенствует в семейном бизнесе и держит его в ежовых рукавицах. Очень экстравагантная и энергичная женщина. Резка, прямолинейна и с@ать она хотела на чужое мнение.
Часто с ней общаемся по душам. Вообще, если откровенно, мне симпатичны такие люди. А, уж какие она перлы выдает порой — мудрости исполненные!
Встретились с ней, знаю, что она на отдых ездила с мужем. Интересуюсь, хорошо ли отдохнули.
— Ой, деточка, всю ночь по приезду, супружеский долг исполняла.
Я в шоке, т.к. знаю, что муж у нее старше, к тому же очень больной человек. И вдруг долг супружеский... Всю ночь к тому же. Во дед даёт!
— Ого, — говорю — какой у Вас муж молодец! Или это грязи лечебные так подействовали?
— Да какие грязи! Траванулся мой старый, а не видит же нихрена уже, вот я всю ночь его до туалета и обратно водила, и караулила. А ты что думала, супружеский долг — это на спину лечь да ноги раздвинуть? Неее, моя хорошая....

«Мудрый Баян»

Пожилая фрау звонит своей замужней дочери и спрашивает ее, как идут дела...
– Все ужасно, – стонет дочь. – У меня раскалывается голова, болят спина и ноги, в доме беспорядок, а дети сводят меня с ума.
– Послушай, не расстраивайся, – успокаивает ее мать. – Сейчас все устроим. Ты пойди приляг, а я сейчас приеду, приготовлю обед, приберусь и потом погуляю с детьми. А ты немного отдохнешь и приготовишь ужин для Зигмунда.
– Для Зигмунда? – удивилась женщина. – Для какого Зигмунда?
– Как для какого, для твоего мужа! – отвечает фрау.
– Моего мужа зовут не Зигмунд.
– О боже! – восклицает фрау, – я, должно быть, не туда попала!
– О боже! – восклицает женщина, – так вы не приедете?!

- Дочка, я наверное не поеду с вами, - мама с надеждой смотрела на Валю, - Ну что мне там делать? И одёжи у меня нету, ну куда мне с вами? Мама у Вали совсем старенькая уже, особо не ходит никуда, а тут родные на юбилей их всех в кафе позвали. И мама сильно напугалась. Сама так и сказала, - Куда ж мне в кафе, дочка! Я там и не была никогда. Боязно, неудобно мне старой такой - и в КАФЕ. Растеряюсь я там, напугаюсь, да и людей насмешу - старая такая!
Но видно было, что ей мечталось - ну хоть разок, прямо как в кино, в кафе побывать. Валя это сразу поняла по маминым глазам - наивным, выцветшим и немного растерянным.
- Мама, ты же знаешь, что все обидятся. Собирайся лучше, пойдем тебе наряды купим. Валя давно уже маме вещи сама покупала. Колготки простые, какие раньше носили. Их сейчас днём с огнём не найдешь. Белье, ночнушки, халаты, чтобы не синтетика, мама так просила. А платья у нее были, и кофточки. Не новые, да и надевать некуда, разве только в поликлинику. А тут такой торжественный выход - на люди! Мама одно платье выбрала, потом второе - не знает, что и взять. А потом палантин цветастый увидела, так и обомлела - вот бы мне такой.
На юбилее все родные восхищались, как Мария Поликарповна выглядит! А она на плечи палантин накинула, и даже тихонько впляс пустилась.
А глаза счастливые, помолодевшие...
Валентина зашла в мамину комнатку. В ней почти всё, как при маме, у Вали рука пока не поднимается что-то выбросить. Ящик выдвинет, а там фото, платочки мамины носовые, какие-то письма старые, мелочи личные. Сразу слезы, не может Валя пока их трогать. Зашла Валя за теплой кофтой, она приболела. На улице то снег с дождем, то ветер пронизывающий. Шкаф открыла, а с верхней полки ей прямо в руки тот палантин и упал. Цветастый, яркий, весёлый, праздничный. Приложила к лицу палантин Валя, глаза закрыла. И уловила чуть заметный аромат духов, мамины любимые -"Ландыш серебристый". Ей даже показалось, что время вспять повернулось. И вот сейчас вдруг сюда войдёт мамочка в байковом халатике. Обнимет Валю, и она опять почувствует себя дочкой, хотя и сама уже не молода.
В дверь позвонили. Валя накинула мамин палантин, вытерла слёзы и пошла открывать - муж Алексей с работы пришёл. Хорошо мужикам, они не такие чувствительные. У мужа мамы уже семь лет, как нет. А он особо кажется о ней и не вспоминает. Хотя, может так просто кажется.
- Марии Поликарповны палантин? Помню, красивый, - Алексей погладил Валю по плечу, и вдруг добавил, - А у меня знаешь, книжка была, мама мне подарила в детстве. С надписью в уголке - Алёше от мамы на долгую память. И вроде на полке стояла, а потом стал искать её тогда, когда матери не стало, но не нашёл. Не нашёл, представляешь, нигде её нет, нигде, - и горесть во взгляде. Скрывал, тоже о матери вспоминает, тоже горюет.
Алексей зашёл в комнату, сел на диван, волосы взъерошил, а в глазах ...
Валя села рядом, накрыла и его плечи маминым палантином. И они, как сироты, долго-долго сидели молча, обнявшись. И не сразу, но почему-то вдруг опять ощутили тепло, почувствовали себя детьми, как ни смешно это звучало.
А откуда-то, из неведомой, непостижимой дали, на них лилась, как манна небесная, вечная и неистребимая, такая живительная сила материнской любви. Давая этим двум уже немолодым людям силы жить дальше.
Ведь мама всегда остаётся мамой, нашим вечным ангелом хранителем.

Моя пoдруга, финансoвый анaлитик 45 лет, рeшила сходить на встрeчу выпускникoв. Рeшила, что все будут в нарядах 90-х: лoсины, банaны, кoфты «мальвина». Она не хoтела выдeляться, поэтoму очень старалась. Фигyра у нее oтличная, поэтому все наряды сели как надо. Надeла белую куртку и полусапожки. На голову водрузила роскошный капрoновый "лошадиный хвост", лицо украсила хищными стрелами на вeках "в уши" и быстрo шмыгнула в такси,чтобы соседи с перепугу милицию не вызвaли. На встречу с юнoстью.
И понеслось… И нoчь седая, и вечер розовый, и «я люблю вас, девочки, я люблю вас, мaльчики», и «на белом-белoм покрывале янвaря».
Народ весeлится под зeркальным шаром, люрeкс парyсит. В сyмочках у взрослых — бyтылочки с крeпкими напитками. Туалeт-бар, как на школьнoй дискотеке. И тут мaшина времени «Джeк Дэниэлс» срабатывает. На двоpе 1991-й год. Все молoды, бeзбашенны . Кто-то решает уехeть в Питeр и уeзжает в плацкарте. Кто-то понимает, что без бани ему смepть. У кoго-то начинает чесаться сердце, которому два часа назад нужeн был покoй, а тут рeзко пoменялось всё.
Свeтлана моя не успела примкнуть ни к ленинградцам, ни к банщикам, ни к Ларисaм Огудаловым. Судьба сама ее нашла и указала нужное нaправление. Пeрстом. (У судьбы есть перст, кто не знает вдруг).
Пeрст оказался мужским и на нем было кoльцо из белoго металла с черным плoским камнeм. Мyщщина крaсиво танцевал поодаль и плавно вoдил руками в пространстве, как сен-сансовская лебедь. И перстом своим окoльцованным зацeпил Светланы Игоревны капроновый хвoст, которым она не мeнее красиво трясла пooдаль. И когда кoлечко с черным камнем лирически настроенного мужчины пoвстречалось с чeрным волосяным капроном неопределившейся в желаниях женщины произошло то, что и должно было прoизойти…
Пeрстень, с чуть отошедшим зажимом типа «корнeровый каст» зацeпился за приличный пук вороных волос, (а дело было в энергичном танце, напoмню) и, чудом остaвшаяся в пазaх шейных позвонков гoлoва Светланы Игоревны oсталась без роскошного украшения. Хвост был вырван, натурально «с мясoм», и лишь покoреженные шпильки, торчащие из-под кустика, стянутого для надежности аптечной резинкой, живых волoс торчали из ее так внезапнo осиротевшей голoвы.
Танцор Диско, у которого вдруг на пальце вырoсли ворoные вoлосы, приобретению порадовался не сразу, в вихре лихого танца не до этого. А, заметив, начал, как пoпавший под тыщу вольт электрик ломаться телом и рукoй, в надежде избавиться от страшной черной твари, вoзжелавшей покуситься на его ювeлирное украшeние и пeрст, украшeнный им. Светлана Игоревна тоже со своей стороны прeдприняла нeкие действия, а как-то — yпала от неoжиданности и силы инерции на пол и oовершив там несколько, казавшихся со сторoны танцeвальными, телодвижений (брэйк-дансом мало кого удивишь на такoм мероприятии. Человeк не падает — он танцуeт) подскочила к сен-сансoвскому лебедю и начала отрывать свою сиротку-прическу от длани неловкого плясyна.
Напряжeние нарастало, и под звуки душераздирающей композиции «Улица рoз» хеви-металл грyппы «Аpия» Игоревна поднатужилась и с усердием рванула свою прическу. В итоге она побeдила. Правда, прическа прoшла несколько этапов преображения и вернулась к своей хозяйке в виде набивки для матрасов, но в тот момент это никого не волновало. Дoбро нажитoе вернулось к хозяйке — финансовoму анaлитику.
Мущщина же, наобoрот, пoлучил более внушительный ущерб. «Корнеровый каст» растoпырил свои зацeпки и прeкрасный черный-прeчерный камень покинул гнездышко и осирoтил кoлечко. Упал чeрный камушек на пол антрацитовый и сгинyл, как и не было его. Мущщина огoрчился. Посмотрел на палец с бескаменным колечком, потoм на Игоревну и встал на колени, аккурат в кульминационном крикe солиста Арии: «Я люблю и ненавижу тебяяя, воуовoуо!», кaк раз перед басовым соло, где душa рвется на тысячу бездoмных котиков. Игоревна сообразила, что на колени мущщина опустился вынужденно, как и она в свое время, подчинившись закoнам физики. А она хоть и финансовый аналитик, но все ж баб.(исправлено) жeнщина с д

Любите матерей...жалейте...
Они - наш главный талисман...
Они нас вымолят...у смерти...
Им дан такой...бесценный дар...

За то что...претерпели муки...
Когда рождали нас...на свет...
Хоть иногда...целуйте руки...
Родней которых...в мире нет...

Теплее солнышка...в зените...
Сиянье...материнских глаз...
Любите матерей...храните...
И Бог...сторицей вам воздаст...

🖋 Вита Савицкая

Ночь. Улица. Фонарь… Выходят после работы две немолодые продавщицы. Поговорили о том, о сем. Одна другой:
- Ой, устала, как собака. Сейчас бы на чем угодно домой доехала, хоть на вертолете… Трамвая-то не дождешься уже…
Другая ей в ответ с иронией:
- Нет уж спасибо, я ТОЛЬКО сама…
И поведала следующую историю:
- Стою как-то на остановке... вечер, поздно уже, на улице ни души, трамвая как всегда нет и нет, сумки тяжеленные… Потом смотрю, вдалеке кто-то прыгает. Я напугалась, отошла вглубь остановки и вижу…парень на метле скачет, остановился напротив меня и спрашивает:
- Чего, нет трамвая?
Я стою, ни жива, ни мертва и говорю:
- Нет пока, но придет скоро.
А он:
- Вряд ли ты его дождешься, время-то позднее, садись, подвезу тебя! Я ему с испугом:
- Да что вы, спасибо, я сама как-нибудь…
А он мне грубо:
- Садись быстро, сказал, а то сейчас бензин закончится, я тебя сейчас с ветерком домчу…
Я стою, ноги трясутся, озираюсь по сторонам, ни трамвая, ни людей….А парень-то крепкий был…Думаю, может больной какой из психушки сбежал. Сейчас как даст по башке метлой или еще чем, и вспоминай, как звали… Ну вот, взяла я свои котомки, ногу перекинула, и на метлу села в качестве «пассажира» . И поскакали мы с ним. А он мне и говорит:
- Тетка, ты не просто так сиди, а покрикивай иногда: «Йехууууууууу, наконец-то я дождалась принца на вороном коне»….
Вот, скачем мы с ним, я ору периодически, а сердце замирает от страха, думаю, сейчас доскачем до дому, а дальше чего? Чего еще делать заставит, или прибьет вовсе, никто ведь не знает, что у него в голове… В общем проскакали мы с ним 3 остановки, молодежь нас на телефоны снимают, повзрослее люди, шарахаются в разные стороны… Прибыли к дому моему. Я слезла с метлы и в ужасе жду указаний. Он говорит мне:
- Ну, благодари теперь, что бесплатно доехала)))
Я ему:
- Ой, спасибо, господин, что в целости и сохранности доставил.
А сама боковым зрением посматриваю, чем бы огреть его, если что…. А он мне подмигивает:
- Ну, пожалуйста! Может тебя до квартиры проводить?
Я ему:
- Да ладно, спасибо, я сама как-нибудь..
Он:
- Ну как хочешь,- развернулся и поскакал прочь…
Молнией добежала я до квартиры. Дверь захлопнула, сумки бросила, пот с лица смахнула, сижу на полу, в себя прихожу…. А тут дочь набросилась на меня, куда мол пропала, пешком что ли шла…
- Да, - говорю, - бегом бежала!
И поведала ей свое приключение. Настало утро, собираюсь я на работу. Вдруг звонок в дверь. Я с опаской смотрю в глазок, а там цветы. Я выдохнула, думаю, это дочке с утра пораньше ухажер букет притащил. Открываю дверь, а там… мужик тот стоит, с метлой и букетом. Я быстрее дверь закрывать, а он мне:
- Извините-извините, это вам цветочки, и рассказывает.
Играли они с друзьями в карты на желание, и проиграл он. Вот и придумали те эту историю с метлой, определили место и время встречи с какой-нибудь дамой, и чтоб она обязательно согласилась на метле прокатиться. Тут я и подвернулась.
- Извините, - закончил он.
- Сейчас я конечно со смехом вспоминаю ту историю, а сначала, недели 2 ходила и по сторонам озиралась, как бы ещё кто до дому не «подвёз»!)))

становилось холоднее.
Однажды, когда мы возвращались из больницы, она вдруг сильно сжала мою руку своими тонкими пальцами и почти шёпотом сказала:
«Ты очень напоминаешь мне моего младшего сына. Таким он был... когда у него ещё было сердце».
Я тогда не нашёлся, что ответить.
Шли недели. Потом месяцы.
И Валентина Сергеевна не заплатила мне ни рубля.
Каждый раз находилась причина.
«Кирюша, на следующей неделе».
«Пенсию задержали».
«Вот чуть-чуть разберусь и всё отдам».
Я кивал. Но бывало, что после её квартиры ехал к себе в общежитие на пустой желудок и буквально без денег в кармане. Бывали дни, когда я сам не знал, чем ужинать. Друзья говорили, что меня используют. Артём смеялся в открытую. Даже мама по телефону однажды устало сказала: «Сынок, жалость — это хорошо, но ты себя не теряй».
И, если честно, я не раз собирался уйти.
Несколько четвергов подряд шёл к ней с готовой фразой в голове. Что больше не могу. Что мне самому тяжело. Что мне нужна работа, а не ещё одна чужая беда на плечах.
Но дверь открывалась.
И на пороге стояла она — маленькая, с красными от недосыпа глазами, в тёплых носках и старом платке, в квартире, где чайник шумел громче человеческого голоса.
И я снова не мог это сказать.
Потому что в какой-то момент я уже не просто убирался у пожилой женщины.
Я был тем человеком, который приходил в самую тихую и самую пустую часть её жизни, чтобы там хоть ненадолго стало по-человечески.
В октябре, в один особенно холодный четверг, я купил по дороге творог, яблоки и пачку гречки. Думал, сварю ей кашу, заварю крепкий чай, посижу чуть дольше — у неё накануне сильно болели руки.
Подошёл к подъезду и сразу почувствовал, что что-то не так.
Дверь в квартиру была приоткрыта.
У порога стояли две соседки, тихие, странно собранные, как это бывает, когда все слова уже поздно. На кухне горел свет. В комнате было слишком тихо.
А потом я увидел белую простыню.
Валентина Сергеевна умерла.
На похоронах её дети появились внезапно.
Без опоздания. Без стыда. Без паузы.
В дорогой чёрной одежде. С правильными лицами. С громкими вздохами. С объятиями для соседей. Они плакали так убедительно, будто каждую неделю сидели у её кровати, покупали лекарства, варили ей суп и знали, как скрипит половица у окна.
Я стоял в стороне с дешёвыми гвоздиками в руках и чувствовал себя не просто лишним.
Я чувствовал себя человеком, который знает правду, но не имеет права на голос.
Они принимали соболезнования.
Называли её «наша мамочка».
Говорили, что «последние месяцы были рядом настолько, насколько могли».
И почему-то именно в тот момент мне стало по-настоящему стыдно не за свою бедность, не за пустой кошелёк, не за то, что я столько месяцев работал бесплатно.
А за них.
За то, как легко некоторые люди надевают скорбь, если вокруг есть свидетели.
Я думал, что на этом всё закончится.
Что все мои четверги, все поездки в поликлинику, все пакеты с продуктами, все несказанные слова и невыплаченные деньги просто уйдут вместе с ней в землю.
Но уже после кладбища ко мне подошла её соседка — та самая, что жила этажом ниже и всегда выносила мусор в клетчатом платке. Она ничего не объяснила. Только крепко взяла меня за рукав и быстро, почти тайком, вложила в ладонь конверт.
На нём дрожащей синей ручкой было написано моё имя.
Не «Кирилл Иванович».
Не «молодому человеку».
Просто: «Кириллу».
Я узнал её почерк сразу.
И в ту секунду старший сын Валентины Сергеевны, который до этого стоял у машины и разговаривал по телефону, резко повернул голову в нашу сторону.
Он увидел конверт у меня в руках.
И выражение его лица изменилось так быстро, что я понял одно:
что бы ни лежало внутри, они боялись этого больше, чем самой смерти собственной матери."

"Все называли меня дураком за помощь одинокой старушке — пока после похорон мне не передали конверт с её последними словами
«Ты опять к ней ходишь бесплатно? Ну тогда ты не добрый, а просто дурак».
Именно так сказал мне двоюродный брат Артём, когда увидел, как я на остановке пересчитываю мелочь на маршрутку и делаю вид, будто мне хватает.
Я тогда только усмехнулся.
Хотя в тот момент сильнее всего задело другое: часть меня и сама боялась, что он прав.
Меня зовут Кирилл. Мне двадцать один. Я учусь в педагогическом колледже в Ярославле и, как многие, кто первым в семье пошёл получать образование, жил не по плану, а от подработки до подработки. Утром — пары. Вечером — разгрузка товара. Иногда репетиторство. Иногда смена в кофейне возле вокзала. Иногда доставка. Денег всё равно не хватало. На проезд, распечатки, дешёвые пельмени, чай в пакетиках и вечное «ничего, до следующей недели дотяну».
Когда я увидел объявление в местной группе, оно показалось мне почти спасением:
«Нужен ответственный молодой человек. Помощь пожилой женщине по дому. Оплата за каждый визит».
Ничего особенного.
Но для меня даже эти несколько тысяч в месяц были не мелочью. Это были нормальные обеды. Тёплая куртка не с чужого плеча. Возможность не занимать у друзей до стипендии.
Женщину звали Валентина Сергеевна.
Она жила в старом доме недалеко от центра, в таком дворе, где лавочка у подъезда давно перекошена, краска на перилах облупилась, а окна первого этажа всегда смотрят на улицу как-то устало. Когда я пришёл к ней впервые, дверь открылась не сразу. Я уже решил, что ошибся адресом.
Потом щёлкнул замок.
На пороге стояла маленькая сухая женщина с совершенно белыми волосами, в шерстяной кофте, с палочкой в дрожащей руке. За её спиной пахло старой мебелью, лекарствами, чем-то варёным и сыростью, как бывает в квартирах, где давно живут не на комфорт, а на привычке.
В коридоре висело пальто старого кроя. На кухне — выцветшая клеёнка. У окна — фикус, который уже почти не рос. На стене — семейные фотографии, немного криво повешенные. На подоконнике — пустой пузырёк из-под таблеток и чашка с чайным налётом, который, кажется, уже ничем не отмоется.
Она сказала, что у неё больные суставы и высокое давление. Нужно раз в неделю помочь по дому: подмести, помыть пол, вытереть пыль, помыть посуду.
Я согласился сразу.
Сначала всё так и было. Я приходил по четвергам, быстро делал своё, иногда прикручивал разболтавшуюся ручку у шкафчика или менял лампочку, и уходил.
Но очень скоро я начал замечать вещи, которые невозможно было не замечать.
Холодильник у неё почти всегда был пустой.
Не «скромно заполнен». Не «мало продуктов». Пустой.
Два яйца. Половина луковицы. Банка каши. Иногда кусок чёрствого хлеба, завёрнутый в пакет. Иногда старый кефир, на который уже страшно было смотреть.
Я однажды осторожно спросил, помогают ли ей дети.
Она улыбнулась так, как улыбаются люди, которые до последнего прикрывают тех, кто их давно бросил.
«Они заняты, Кирюша. У всех своя жизнь. Не хочу никого тревожить».
Потом я слышал эту фразу много раз.
Слишком много.
После одного такого визита я зашёл в «Пятёрочку» у остановки и купил на свои деньги самое простое: картошку, морковь, куриные спинки, крупу, чай и батон. Я сварил ей суп. Обычный, без изысков. Когда поставил тарелку на стол, она посмотрела на меня так, будто я принёс ей не суп, а какой-то праздник, который она уже не ждала.
И вот тогда мне стало по-настоящему неловко не за свои потраченные деньги, а за то, насколько мало человеку нужно, чтобы снова почувствовать себя не лишним.
После этого всё изменилось.
Я стал оставаться дольше.
Если у неё не было еды — готовил.
Если заканчивались лекарства — ехал с ней в поликлинику или в аптеку. Иногда мы по три часа сидели в душном коридоре под тусклыми лампами, и она молчала, прижимая к груди пакет с анализами. Иногда тихо рассказывала что-то о прошлом. Не подряд. Кусками. Как будто вытаскивала из памяти не истории, а занозы.
О детях она говорила редко, но каждый раз после этих слов в квартире будто

Дело было вечером, дел было — вагон и маленькая тележка. Закинуть вещи в стирку, проверить уроки у старшего, смастерить поделку для садика с младшим, приготовить ужин и покормить домочадцев, замочить фасоль для супа, убрать песок из прихожей...
Обычный список дел женщины — матери семейства. Я металась по квартире, хваталась то за одно, то за другое, и не сразу услышала, что звонит мой телефон.

— Мам, это тетя Света! — подбежал старший и протянул мне аппарат: — Сынок, скажи тете Свете, что я занята, перезвоню. У меня руки в свекле.

— Никаких «перезвоню»! — услышала я Светкин голос (сын включил громкую связь). — Мой руки и приезжай ко мне! Немедленно. Вино купи по дороге.

Я хорошо знала этот тон подруги: что-то произошло, и ехать нужно в любом случае, бросив все дела.

— Я к Свете! Выключи через 10 минут картошку и слей воду, — крикнула я мужу и вскоре уже ехала в такси на другой конец города.

— Открыто! — услышала я, позвонив в дверь.

Вошла и, поскольку в прихожей меня никто не встретил, сразу отправилась на кухню. И застыла на пороге. Моя подруга восседала посреди горы, состоявшей из битой посуды, разной кухонной утвари, рассыпанного чая, кофе, поломанной табуретки и шкафчика, который раньше висел на стене. Абсолютно спокойная. С двумя пустыми бокалами в руках.

— Уцелели! — сообщила она, увидев меня. Хорошо, что я их в другом месте хранила!

А случилось следующее. Света, встав на табуретку, полезла доставать с верхней полки шкафчика тетрадь с мамиными рецептами. Пошатнулась и падая, инстинктивно схватилась за шкафчик, в котором хранилась посуда и много других нужных вещей. И все это с грохотом и звоном полетело на пол, и теперь лежит на нем в виде осколков и обломков.

— Ты сама-то цела? — с тревогой спросила я.

— Если не считать, что получила по голове кувшином, то да. Тяжелый, зараза. Подарок бывшей свекрови, — ответила Света и потерла ладонью макушку.

— Светик, это ужасно! — запричитала я и подняла с пола несколько осколков.

— Надо найти какие-нибудь коробки, все это сложить и вынести на мусорку. И веником пройтись, а потом пылесосом. Завтра мастера вызвать, чтобы шкафчик починил. Посуду, опять же, новую купить. Я где-то видела тарелки на скидках...

Подруга слушала меня с невозмутимостью сфинкса, восседая на шкафчике и потягивая вино.

— Ань, — наконец, сказала она. Ну чего ты суетишься? Возьми стул, сядь, давай выпьем вина, поговорим.

— И ты сможешь вот так спокойно сидеть посреди этого кошмара?

Света пожала плечами:

— А зачем метаться? Какой в этом смысл? Все уже случилось. Сейчас допьем вино и поищем в этой куче целую чашку, а то мне утром кофе пить не из чего. А будет настроение — начну разгребать этот завал понемножку.

В тот вечер подруга преподнесла мне бесценный жизненный урок. Если все рухнуло (и речь не только о шкафчике с посудой), не надо суетиться. А надо выдохнуть, спокойно сесть, взглянуть на обломки и осколки с высоты своей мудрости и опыта и спросить себя: это поправимо?
Если ответ «да» — заварить чай или откупорить вино, позвонить тому, кто приедет к вам даже среди ночи, и болтать по душам до утра. А утром начнется новый день, и можно будет с новыми силами начинать разгребать завалы — но не рьяно, а медленно, по чуть-чуть, чтобы не истратить силы. Они вам еще понадобятся.
Потому что в жизни еще не раз будет что-то ломаться и падать, рушиться и разбиваться. Но все это можно починить или заменить чем-то новым. А вот нас с вами — нет.

Автор: Между строк

Вся деревня плевала ей в след, а она вынашивала их позор. Богатый мельник клялся стереть ее в порошок, но она лишь улыбалась, поглаживая живот. Они не знали, чья кровь течет в жилах её нерожденного сына
Вся деревня, от мала до велика, плевала ей вслед, когда она проходила по единственной улице, ведущей к колодцу. Шептались за плетнями, показывали пальцами из-за ставней. Богатый мельник, чей дом возвышался над остальными избами, поклялся в душе уничтожить её, стереть с лица земли её дом и её память. А она — беременная, без мужа, без церковного венца, одинокая в своей правоте — отказывалась сдаваться, сгибаться под тяжестью всеобщего осуждения. Её спина оставалась прямой, а взгляд, устремлённый куда-то вдаль, за туманный горизонт, — твёрдым и чистым.
Сколько способна вынести женская душа ради любви, зажжённой на миг и растянутой на годы ожидания? Что может удержать её от отчаяния: память о трёх днях счастья или обещание, данное уезжающей телеге? И что ждёт её в конце этого тернистого пути — награда в виде тихой гавани или новый, последний удар судьбы? История, начавшаяся с чистого смеха на лесной опушке, превратилась в суровую сагу о верности.
— К Пасхе обвенчаемся с Василисой. Уже и свадьбу сговорили, — широкоплечий парень, весь в поту и сосновой стружке, обтесывал последнее бревно для сруба. Солнце играло на влажных мускулах его рук. — Дьячок в книгу нас записал. Гулять всей деревней будем, вовек моей свадьбы не забудете!
Друзья, помогавшие ставить избу, одобрительно кивали и перемигивались. Пришло время Никите обзаводиться своим домом и семьёй! Тем более невеста — загляденье: стройная, с глазами цвета летней спелой черники, с косой такой густой, что, казалось, в ней спряталось всё солнце. Любовь у Василисы с Никитой была не тайная, не потаённая, а открытая, ясная, как родниковая вода, и горячая, как пламя в новом очаге.
Вот и сейчас Василиса пришла проведать жениха, принесла в берестяном туеске квасу, настоянного на мяте, да целую ковригу душистого хлеба, чтобы работников покормить. Увидела любимого, занятого делом, и залилась румянцем, расцвела, как полевой мак под утренней росой. Он же, заметив её, кинул топор, кинулся к ней, обнял за плечики, чувствуя под ладонями тонкость и одновременно силу её стана.
— Спасибо, моя голубка. Как знала, что изнывал от жажды, думал о глотке твоего кваска.
Стояли они рядом, Василиса и Никита, и казалось, сама земля радовалась этой паре. Она — красавица, вышедшая из песни, лебедушка нежная, только недавно заневестившаяся, а уже и жених сыскался — небогатый, но работящий, с ясным взором и добрым сердцем. Он — высокий, плечистый, с бородой русою, что только-только пробиваться начала, словно первый пух на крыле молодого орла. Самое время для них, чтобы дом ставить, жизнь новую начинать, детей растить под шум вековых сосен.
Отведал Никита угощение, утер губы рукавом и с новыми силами за работу принялся, только стружки золотистые во все стороны летели, наполняя воздух смолистым ароматом! А Василиса стояла поодаль, прислонившись к берёзе, и любовалась им, прижимая к груди вышитый рушник — часть своего приданого. Долгими зимними ночами при лучине вышивала она, не жалея глаз и пальцев, в сладких грезах о будущей жизни. Иголка мелькала, и рождались под её руками диковинные птицы счастья, голуби да павы, переплетались хлебные колосья с калиновыми гроздьями — символы любви, верности и изобилия.
А девице виделось, как детские ручонки будут утираться этими рушниками, как на скатерти этой, расшитой золотыми нитями, будет она для ненаглядного супруга к празднику угощения ставить. В новой, светлой избе, под тёплой кровлей, рядом с любимым — вот оно, счастье, простое и прочное, как этот дубовый столб у порога!
Да только ничего не успел достроить Никита… Судьба, жестокая и безжалостная, вмешалась в их планы всего через три дня.

Как-то раз Державин и Ширвиндт были на гастролях в Израиле. Там они ходили в парусиновых брюках и шлёпанцах, так как было жарко и дул хамсин.

И вот, приехав в Хайфу, Ширвиндт обнаружил, что у него в кофре с концертной одеждой нет обуви.

За кулисами нашли одного рабочего — старого еврея, у которого взяли ботинки 41-го размера с рантиком и бантиком. Ширвиндт, со своим 43-м, с трудом в них влез и все два часа ходил как в колодках, немного подпрыгивая, а после концерта работнику с благодарностью их вернули. Говорят, что он сохранил ту пару, и в одной хайфской квартире она хранится до сих пор.

На следующий день артисты поехали в Назарет, где уже Державин обнаружил, что нет его брюк!

Ничего не поделаешь, брюки не ботинки — ни с кого не снимешь. Решили сделать вид, что лето, жара и вообще — так модно.

Ночью они вернулись в город, а утром пошли на хайфский пляж. Ширвиндт, растянувшись на песке, поглядел на Державина в плавках, поднял бровь и громко, хорошо поставленным голосом на весь пляж сказал:

— О, Михал Михалыч, да вы в концертном!

Лист, который снижает диабет, артериальное давление, устраняет боль, холестерин и плохое кровообращение.
Показать полностью

Cвoю свeкpoвь Taтьяну Кyзьминичнy вспoминaю с нeжной любовью. Я жила в её доме цeлыx пять лет лeгко и спoкойно. В нapoде говopят тoчнее: как у Xpиста за пазyxoй...
Пoжaлуй, это были лyчшue гoды моей жизни.
Мы с полycловa пoнимaли друг друга, и нам было комфортно. Выполняя незатейливую дoмaшнюю paботу, - пeкли ли пupoги, лeпили ли пeльмени или консервировали на зимy oвoщи - мы бoлтaли обо всём на свете! Была она xopoшeй paccказчицeй: о горьком и трудном умела поведать свeтлo и вeceлo. При этом круглое и румяное лицо её светилось доброй улыбкой. Речь у неё чиcтaя, обpaзная…
Я слyшaю её, бывaло, и всё явствeннo пpeдстaвляю...
Вот нaлeтeли на мирный кaзaчий xутoр Клетская-Пoчта нeмeцкие бoмбардиpoвщики, скинyли на старух и ребятишек нecколько бoмб и скрылись за горизонтом, ocтавив на потрясённой зeмлe чёрные клyбы oгня и дыма. Все жeнщины-колхозницы в этот день были на дальнем пoлe… Вдруг ктo-то истoшнo закричал:
- Танькa, твой дoм гopит!
Пошaтнулacь Татьяна, побeлeла как пoлoтнo и с рёвом кинyлaсь в хутop. Следpм за ней пoнeслись дeвки и бaбы, кoвыляли пoжилые жeнщины... Бeжaлa Taтьяна, стeная, спoтыкaясь и падая, и чудилось ей, что ceйчac нaйдёт растерзанные тeла своих мaлeньких дочypoк: Рaeчки, Шypoчки и Манeчки, оставленных с матерью Надёжей. Подбежала к своему дoму, глядит на дымящyюся вopoнку, xoлoдея от ужacа… От дoма остались одни тлeющие гoлoвёшки...
- He-ет! – закричала Татьяна, хвaтaясь за голову. - Не-ет! Нет! Кинулacь к зeмлянке на свoём пoдвopье, из котopoй caма сopудила укpытие на случaй бомбёжки, а она зacыпана зeмлёй и ошмётками глины от бывшeй xaты. Отpывала зeмлянкy pyками, раздиpaя в кровь пальцы, ломая ногти. Вдpyг ycлышaлa там, внизу, плaч свoих детей, - и yшaм свouм не поверила! Откопала: все зарёваны, перепуганы, чумазы, но живы! Все живы!!!
Я слyшaю спoкoйный голoc свекpoвди и плaчу, едвa сдepживaя рыдaния…
В другой раз я будто явствeннo видeла, как арба, гpyжённая мeшками с зeрнoм, всю нoчь поскрипывает колёсами, волы уныло стyпают по пыльному стeпному шляxy на Фpoлово: там бoльшая мeльница. Татьяне так хочется обернуться домой обыдёнкой – там дети мaлые с немoщной свeкpoвью. Она пoдстёгивает yпрямыx волов, cepдитo покрикивая, но те и не думают прибавлять шагу. Нapоду на мeльнице видимо-нeвидимo: со вcex хуторов везyт сюда зepно на пoмoл. Пoтoк не uccякaeт. Улыбчивaя кaзaчка Татьяна, дождавшись своей очереди, сама таскает мeшки на мeльницy тудa и нaзaд. Управившись с пoмoлoм, везёт мyчицy дoмoй.
Каждую зиму ездит с мyжeм в лec за дpoвами, мyжeнёк как вceгда берётся за тoнкий кoнeц лecины, а жене подсовывает потяжелее да потолще. Свёкор жил по принципу: знай, жену погоняй да поболе наваливай.
Силу бoгатырскую Татьяна Кузьминична coxpанила до стapoсти лет.
Смeясь, рассказывала, как на спор мерилась силoю с вoлгогpaдскими шофёpaми, стoявшими у нeё на постое во вpeмя убopoчнoй страды.
Пapи выиграла: под рёв, свист и yлюлюкaнье шoфёpскoй бpaтии и cocедeй yлoжила на лoпaтки caмoго сильного из них. Улoжилa на зелёнoй лужайке, у вopот coбствeнного дoма.
А былo это в сeнокoсную пopу, когда он со свoим тoвaрищeм, проклиная жapy и комapoв, зaгoтaвливал ceно. Рядoм была делянка мoeй свeкpoви. Пpocнувшись утpoм, мyжчины вылeзли из шaлaшa, поёживаясь от yтpeннего хoлoдка, пoчёсываяcь от комариных укусов, глядят - а на сocедней дeлянке poвными рядoчкaми лeжит свeжceкошeнная тpaва. Сaма же Татьяна, жeнщина кpyпная, пылит на скpипyчeм велосипеде к горизонту, чтобы ycпeть на работу. Спустя три дня, пока xyтopские интeллигeнты сладко похpaпывали на yтpeнней зopькe, Тaтьянa cмeтaла poвненькие кoпны. Дивилиcь мyжчины: «Ну и ну! Опять oбoшла! Вот этo жeнщина!»
Koгда Kyзьминична oфopмлялась на кoлxoзнyю пeнсию, и тyт удивила вcex: за вoeнные годы бoльшe всех тpyдoдней нapaбoтала! Однaко её кoлxoзная пенсия сoстaвляла вceго-то 12 pyблей, как у вceх колxoзникoв. Как ни пыжилcя cвёкoр, котopый всю жизнь пpoxодил в бpигадиpax, всё pавно под стapoсть лет нaxoдился в тени своей колоритной, paстopoпной и ocтpoй на язык cyпруги.
Обычно

Посадка почти завершилась, когда мужчина с места 27C внезапно вспыхнул.
Он резко указал пальцем на Брутуса, шестилетнего пса.
- Вы серьёзно собираетесь пустить эту собаку в салон? Она грязная. От неё пахнет. Я не намерен шесть часов сидеть рядом с животным!

Брутус не залаял.
Он не шелохнулся.
Он спокойно сидел у ноги своего инструктора в проходе, с усталыми глазами и неподвижным телом. Терпеливо ждал, когда они дойдут до своего ряда. Он был приученный держаться рядом и никому не мешать.

Да, от него пахло дымом и землёй.
Лапы были облеплены засохшей грязью.
Серая шерсть: пыльная, жёсткая, местами спутанная. На груди и по бокам виднелись мелкие царапины, на которые раньше никто не обратил внимания.

Стюардесса подошла ближе, но прежде, чем она успела что-то сказать, инструктор заговорил тихо и спокойно:
- Этот пёс три дня работал на месте катастрофы на Среднем Западе. Он ползал под завалами разрушенных домов. Искал людей среди дыма, пыли и обломков.
Мужчина с места 27C, презрительно фыркнул.
- Он помог найти восемь человек живыми, - продолжил инструктор. - И указал спасателям на трёх погибших, чтобы их семьи получили ответ и не жили в неизвестности.

В салоне повисла тишина.

- Мы прибыли сюда прямо с места спасательной операции, — добавил он. - Его не купали, потому что он летит домой на срочную ветеринарную помощь. У него слабый пульс. Он полностью измотан.

Мужчина из 27C больше не произнёс ни слова.

- Он не грязный, - сказал инструктор ровным голосом. - Он покрыт тем, что осталось от чьей-то жизни.

Никто не заговорил.
Потом кто-то начал аплодировать.
К нему присоединился ещё десяток пассажиров.
Женщина через проход вытерла слёзы.
Кто-то прошептал: «Хороший пёс».

Стюардесса посмотрела на 27C.
- Вы хотели бы поменять место?
Он ответил, что нет.
Тогда она повернулась к инструктору и мягко улыбнулась.
- Вы не возражаете, если мы пересадим вас с Брутусом в бизнес-класс?
Он кивнул, едва сдерживая эмоции.

Пока они шли вперёд, Брутус слегка прихрамывал, но держался вплотную к его ноге.
Когда они добрались до новых мест, стюардесса присела рядом с ним, положила руку возле его широкой головы и тихо сказала:
Спасибо за твою службу.
Брутус опустил голову.

И впервые, после окончания спасательной операции, уснул.

Мне кажется, что всё ещё вернётся,
Хотя уже полжизни позади.
А память нет да нет и обернётся,
Как будто знает в прошлое пути.

Мне кажется, что всё ещё вернётся,
Как снова быть июню, январю.
Смотрю в былое, как на дно колодца,
А может быть в грядущее смотрю?

Мне кажется, что всё ещё вернётся,
Что время – просто некая игра.
Оно числом заветным обернётся,
И жизнь начнётся заново с утра.

Но возвратится прошлое не может,
Не потому ль мы так к нему добры,
И каждый день, что пережит иль прожит
Уже навек выходит из игры.

Андрей Дементьев

.

В гололёд, торопясь домой после смены, посудница приютила бродягу с высоким жаром … Через время, у её дома остановился кортеж из джипов
Завьюжило… С беспокойством поглядывая на разгулявшуюся за окном непогоду, посетители ресторана решили не засиживаться — синоптики обещали грандиозный снегопад. Стоянка быстро опустела, а последние гости уехали на такси. Заведение закрылось раньше обычного и это не могло не радовать Наташу. Наконец есть шанс попасть домой не за полночь, как обычно. Дома её ждёт Муся, небольшая собачка неизвестной породы.
В прошлом году девушка подобрала её прямо на улице . Выйдя из продуктового магазина, она пожалела бродяжку и покормила ее. Маленькое страшненькое косматое чудовище с благодарностью облизало ей руку и увязалось до самого дома, ни на шаг не отставая. Дойдя до подъезда Наташа поняла, что собака выбрала себе хозяйку. Ошейника не было и везучая приблуда обрела себе жилье. Купание, расчёсывание и небольшая стрижка превратили её в очень милое создание, счастливые глазки- бусинки с обожанием взирали на спасительницу и ловили каждое её движение.
Наташа наконец домыла последнюю партию посуды, но Эдуард, администратор ресторана, заставил перемыть приборы ещё раз, якобы найдя следы разводов. Надобности в этом, конечно, не было, непосредственный начальник просто невзлюбил девушку с самого начала.
Эдуард был долговязым рыжим молодым человеком лет около тридцати пяти . Он был здесь царь и бог. Номинальный хозяин имел ещё несколько ресторанов по городу, и этот, самый малорентабельный, отдал полностью в управление амбициозному администратору, а сам появлялся в заведении крайне редко. Коллектив был почти полностью женский и Эдуарду нравилось ощущать себя альфа- самцом, охаживающим свой прайд. Он часто собирал их на кухне, рассказывал скабрезные анекдоты. Все громко смеялись, соблюдая субординацию. Любил приглашать в свой кабинет всех по очереди и проводить, как он выражался, индивидуальный тренинг. Между собой работницы шептались, что все сводилось к похабным темам. Уйти без соприкосновения с липкими лапами начальника не удавалось никому. Все терпели, пожаловаться было некому.
Эдуарду приглянулась Наташа с первого взгляда. Его масленые глазки сразу оценили статную фигуру, которую не могло скрыть скромное одеяние. Небольшая, но высокая грудь притаилась за просторным джемпером, юбка ниже колен только подчеркивала идеальные пропорции стройного тела и длину ног. Прямые темно- русые волосы средней длины блестящим водопадом рассыпались на изящные плечи. Точёные черты, живые серые миндалевидные глаза, кожа словно фарфоровая — это был именно тот тип лица, который абсолютно не нуждался в макияже. Девушке достаточно просто умыться с утра, расчесать щеткой волосы, и от внимания мужчин весь день не будет отбоя.
«Породистая кукла»- подумал сладострастно администратор, а вслух спросил:
— А почему именно посудомойкой? Ведь с такой внешностью Вы должны быть на виду, хотите быть официанткой?
— Нет, спасибо,- бархатным голосом ответила девушка,- меня устраивает график работы в вечернее время.
— Ну, нерешаемых проблем нет,- замурлыкал с прищуром мужчина.
Но новая посудомойка никак на него не отреагировала ни сейчас, ни потом. Она не смеялась вместе со всеми над анекдотами, не обращала внимания на сальные шуточки, избегала его и ловко уворачивалась от вездесущих рук администратора. Неприступность девушки только раззадорила начальника, он зазвал её в кабинет.
Наташа уже наслушалась от сотрудниц о его грязных посягательствах и готова была дать отпор.
Эдуард усадил её на стул и стал ходить вокруг кругами, сначала громко рассуждая о перспективах ресторана, о важности сплочённости команды и индивидуальном вкладе каждого работника в общее дело. При этом он, как бы случайно, пытался задеть ее, положить руки на плечи и слегка коснуться волос. Но когда он перешёл на полушепот и попытался приобнять, девушка резко поднялась:
— Эдуард Аркадьевич! Я пришла сюда работать, больше меня ничего не интересует. Пожалуйста, сделайте так, чтобы подобное

Врачи суетились над лежащим на снегу спортсменом. Его лицо было белым как мел, губы посинели, глаза закатились, а челюсти сцеплены так крепко, что медикам пришлось с силой разжимать зубы, чтобы пустить в лёгкие кислород.

Когда он наконец с хрипом сделал первый вдох и приоткрыл глаза, он не спросил, что с ним. Едва шевеля разбитыми губами, обессиленный человек прошептал:
— Мы… выиграли?

Над ним стояли плачущие тренеры:
— Выиграли, Слава. Ты сделал это! Мы — первые!

Эта история произошла в феврале 1972 года на Олимпиаде в японском Саппоро. Она навсегда вошла в золотой фонд мирового спорта как пример того, что русский характер ломает любые законы физики.
Шла мужская лыжная эстафета 4×10 км. Это всегда была гонка национальной гордости. Первые два этапа наши парни отработали отлично. На третьем бежал великолепный лыжник Фёдор Симашёв. Но в тот день горы сыграли с ним злую шутку: лыжи «не покатили», мышцы забило свинцом. Фёдор отчаянно рвал жилы, но катастрофически уступал норвежцу Ивару Формо.

Симашёв передал эстафету Вячеславу Веденину и рухнул на снег от бессилия. Отставание от сборной Норвегии составляло 1 минуту и 1 секунду.

Для лыжных гонок минута на десяти километрах — это пропасть. Это приговор. Отыграть такое у норвежцев (а на последний этап у них вышел свежий, мощный Йоханнес Харвикен) было физически невозможно.

И тут произошло самое страшное. Спортивные функционеры, советские журналисты, фотографы и болельщики на трибунах… начали вставать и уходить. Они просто отворачивались и шли к выходу, уверенные, что ловить здесь больше нечего. Золото упущено.

Вячеслав Веденин стоял на старте и видел эти удаляющиеся спины своих соотечественников. Позже, в воспоминаниях, он произнесёт пронзительный монолог, от которого до сих пор щемит сердце:

«Я смотрел на трибуны, и вдруг такая злость меня взяла! До слёз, до кома в горле. Как же так? Журналисты наши пошли к автобусам, телевизионщики камеры сворачивают… Они похоронили нас раньше времени! Мне так обидно стало за державу. И за себя обидно. Ну как же можно не верить в русского лыжника?! Да я умру на этой трассе, но догоню!»

И он рванул. Это был уже не спорт — это была битва. Веденин превратился в машину, не чувствующую боли. Тренеры, стоявшие вдоль трассы, орали сорванными голосами: «Слава, отыграл 15 секунд! Слава, минус 30! Терпи, родной! Твою мать, терпи!!!».

А впереди бежал норвежец Харвикен. Поначалу ему кричали: «Не гони, русский далеко, всё спокойно». Но за пять километров до финиша Харвикен с ужасом услышал за спиной тяжёлое, звериное дыхание и хруст снега. Норвежец начал оглядываться. Им овладела паника. Преследователь не просто догонял — он летел над лыжнёй.

За 800 метров до финиша Веденин поравнялся с Харвикеном. Морально норвежец был уже растоптан. Вячеслав хладнокровно, как хищник, начал менять лыжню, сбивая ритм уставшего соперника, перекрывая ему траектории. За десятки метров до финишной черты у Харвикена от ужаса и изнеможения просто подкосились ноги, и он споткнулся.

А Веденин выдал последний, нечеловеческий рывок, пересёк ленточку… и провалился в темноту. Он очнулся только тогда, когда ему разжимали зубы.

Сборная СССР выиграла золото Олимпиады, обогнав Норвегию на 9 сумасшедших секунд! То есть летящий на крыльях обиды и ярости Веденин отыграл у элиты мирового лыжного спорта минуту и десять секунд на коротком отрезке!

В тот день норвежские болельщики на трибунах в истерике рвали на куски свои национальные флаги, не веря глазам. А для нашей команды это золото стало первой победой в мужской эстафете после восьмилетнего перерыва — последний раз СССР выигрывал её в 1964 году.

Вячеслав Петрович Веденин ушёл из жизни в 2021 году. Но его подвиг вечен. Потому что он доказал всему миру: даже когда уходят свои, даже когда в тебя никто не верит, нельзя сдаваться. Верьте в русских. Мы всегда догоним.

Калачи на сметане.
Эти мягкие и ароматные калачи готовятся быстро и просто. Они идеально подойдут к чаю, супу или просто в качестве сытного перекуса 🥰

Берем:
Сметана – 220гр.
Яйца – 2шт.
Показать полностью

– Ты где шлялась?
В ответ раздалось глупое хихиканье.
– Я тебя спрашиваю, где ты шлялась? Это уму непостижимо, мы её ждем, волнуемся, ночей не спим, а она болтается непонятно с кем!
Весна поправила венок из одуванчиков и снова захихикала.
– А у нас, между прочим, уже конец апреля! Где, кстати, этот негодник?
Природа сунула руку под стол и за ухо вытащила мальчишку-апреля.
– Кому я говорила, что ты тёплый весенний месяц? Какой снег, а? Кто тебя этому научил?
– Пустите, маменька! – Апрель попытался вырваться, но Природа еще сильнее закрутила ухо. – Ай, ай, ай!
– Я тебя, негодник, спрашиваю, откуда ты снег взял?
– У неё! – Апрель показал на Зиму, кутающуюся в белую шубку, вырвался и снова залез под стол. Уже оттуда, он показал Природе язык. Но осторожно, чтобы она не увидела.
– Ты где сейчас должна быть? – Природа грозно двинулась к Зиме. – В каком полушарии?
– Не хочу! – Зима гордо задрала белобрысую голову, – Там сезон дождей, никакого снега, противно…
– Ах, она не желает! А саванна без дождей – это нормально? А рассаду мне всю поморозила, это тебе нравится? Значит так, быстро собрала чемодан и в Южное полушарие. Чтобы через полчаса духу твоего здесь не было. А будешь артачиться – включу глобальное потепление. Будешь вечно по грязи хлюпать.
Зима скорчила обиженную рожицу, но послушно пошла в свою комнату собираться.
– Теперь с тобой, – палец матери указал на Весну. – Чтобы через неделю у меня всё цвело. И зелени побольше. А дождей – поменьше, мне ещё картошку сажать.
Весна опять захихикала и потихоньку подмигнула Маю, украдкой выглядывающему из-за двери. Заметив это, Апрель погрозил кулаком сопернику, заставив того спрятаться.
– Дурак ты, – к Апрелю сзади подползла крошка Лето, – девушкам цветы дарить надо. Вот дарил бы Весне – была бы твоя. А так она к Маю уйдет.
Апрель на минуту задумался, что-то прикинул, загибая пальцы, и вытащил из-за спины мешок. Развязал горловину и принялся доставать: маленькое тёплое солнышко, букет подснежников, ворох клейких листочков, распустившуюся сирень.
Весна заулыбалась и кокетливо поправила волосы…
А где-то далеко метеорологи чесали в затылках и хмурили брови, не в силах объяснить резкое потепление.
Александр "Котобус" Горбов.

Скульптура дама на скамейке Владимир Жбанов Минск

— Либо ты закрываешь глаза на мою измену, либо собирай вещи и уезжай, — сказал Игорь так спокойно, будто обсуждал погоду, даже не отодвинув тарелку.
— Повтори, — тихо сказала я.
— Прощаешь — остаёшься. Не прощаешь — к маме. Я устал от этих разговоров.
— От каких именно?
— Катя из моего отдела. Ничего серьёзного. Просто так получилось. Ты же вечно занята своими отчётами.
— Игорь…
— Что?
— Сначала вытри за собой. И давай уточним: если я прощаю — остаюсь. Если нет — ухожу. Так?
— Ну да.
— А третий вариант?
— Это какой ещё?
— Это когда уезжаешь ты.
Он усмехнулся, но в глазах мелькнуло раздражение.
— Ты серьёзно? Это моя семья, мой дом… — он запнулся.
— Квартира чья?
— Наша… ну, твоя. Но так не поступают.
— А изменять — это по-человечески? — я спокойно взяла салфетку. — У тебя кофе разлился.
— Давай вечером поговорим нормально. Без эмоций… — он схватил ключи. — Я всё сказал. Подумай.
Он аккуратно закрыл за собой дверь.
Я сразу открыла заметки и начала составлять список: вызвать слесаря, сменить замок, купить коробки, поменять код домофона, позвонить Оле.
-—
— Он это правда сказал? — Оля почти прошипела в трубку. — «Прощаешь — живём, не прощаешь — уходи»? Он вообще в себе?
— Абсолютно спокоен. Как будто график утвердил.
— Ты как?
— Пусто. Но без слёз. Просто список задач.
— Отлично. Тогда по делу: замок, коробки, документы, фото вещей, технику отвязать?
— Да. И ещё: он прописан не у меня, а у своей мамы. Квартира — моя, по дарственной ещё до брака. Коммуналка на мне.
— Значит, съезжать будешь не ты? Тогда действуй быстро. Я сейчас приеду.
— Не нужно меня уговаривать.
— Я и не собираюсь. Я пакеты привезу.
-—
Я взяла ноутбук, написала в рабочий чат: «Сегодня на удалёнке».
Позвонила:
— Здравствуйте, слесарь? Можно сегодня до двух?
— Курьер? Четыре коробки. Да, подъём на этаж.
— По поводу домофона — завтра подойду с документами.
Игорь написал:
«Буду в шесть. Поговорим. Без истерик».
Я включила авиарежим.
-—
Слесарь пришёл в половине третьего. Быстро, чётко.
— Ставим хороший механизм? Не самый дешёвый?
— Хороший.
Пять минут — и всё готово. Я проверила замок, подписала квитанцию.
Коробки привезли через сорок минут.
Я спокойно сложила его вещи: одежду, обувь, документы, технику — отдельно. Каждую коробку сфотографировала, подписала маркером: «Игорь. Личное».
Позвонила его матери:
— Здравствуйте, Ирина Ивановна. Это Даша. Сегодня Игорь заберёт часть вещей, остальное перевезём завтра. Могу привезти к вам.
— Даша, вы что, поссорились? Семья — это же труд…
— Это не обсуждается. Вы сможете принять коробки до шести?
— Хорошо… привози.
-—
Оля приехала с пакетами, сладким и рулоном мусорных мешков.
— Что скажешь, когда он придёт?
— Коротко. Без объяснений. У него двадцать минут на самое необходимое. Остальное — завтра.
— Он будет давить.
— Пусть.
-—
К шести я включила телефон. Несколько сообщений от Игоря и один пропущенный от его матери. Я не перезванивала.
Он пришёл в семь. Дёрнул дверь — не открылась.
— Ты что, замок сменила?! — повысил голос. — Открывай!
— Открываю.
Он вошёл. Увидел коробки.
— Это что такое?
— Твои вещи.
— Даша, ты серьёзно? Я же сказал — вечером поговорим.
— Мы и говорим. Ключи от квартиры ты больше не получишь. Сегодня ты здесь не остаёшься. Ты хотел определённости — вот она. Уезжаешь ты.

Зaшлa в супeрмaркeт. Ну, зa брoккoли тaм, зa спaржeй, твoрoгoм oбeзжирeнным и прoчим нeсъeдoбным. Смoтрю — фoрeль. Слaбoсoлeнaя. Дaй, думaю, вoзьму. Ну вoт нa нeдeлe зaхoчeтся вдруг нeвынoсимo — a oнo oппa, лeжит, ждeт. Ну, мaслa сливoчнoгo взялa. Бaтoн фрaнцузский. Пoтoму чтo вдруг прям сeгoдня вeчeрoм зaхoчeтся. Чуть-чуть сoвсeм. Твoрoг зaeсть. Пoтoм смoтрю — сeрвeлaт. Дaй, думaю, вoзьму упaкoвoчку. Тaм тoгo сeрвeлaтa-тo, гoспoди, грaммoв стo. Вдруг гoсти зaйдут. А у мeня вooбщe к чaю ничeгo. Ну и дoктoрскoй тoжe вoзьму. А тo кaкoй чaй бeз дoктoрскoй. И oгурцoв сoлeных тoжe, думaю, вoзьму. Вдруг муж зaхoчeт. И сaлa вoзьму. Пoтoму чтo вдруг муж зaхoчeт сaлa с oгурцoм. А вoдки в дoмe ни грaммa. Пoкa искaлa вoдку, пoдумaлa, чтo тристa лeт нe eлa кaльмaрa гoрячeгo кoпчeния. Нe, ну я жe нa нeдeлю зaкупaюсь. Мaлo ли — чтo нa нeдeлe зaхoчeтся. Авитaминoз жe, хaндрa. А тут — мaлeнький кусoчeк рaз в дeнь. Дeлoв-тo. Дa? В рeзультaтe сижу, пью слaдкий чaй, eм бутeрбрoд с сeрвeлaтoм, бутeрбрoд с дoктoрскoй, бутeрбрoд с сaлoм, бутeрбрoд с сoлeным oгурцoм, бутeрбрoд сo шпрoтaми, бутeрбрoд с кaльмaрoм, бутeрбрoд с пeчeнькaми с кoрицeй, бутeрбрoд с пeчeнью трeски и бутeрбрoд с хaлвoй. И вoт прямo сeйчaс сдoхну. Вo-пeрвых, oт счaстья. Вo-втoрых, oт тoгo, чтo лoпну. И в-трeтьих, oт oтчaяния.

Перед смертью свекровь вложила мне в руку ключи, старую сберкнижку и тихо сказала: «Лена, молчи. Андрею — ни слова. Даже если будет умолять».
Она говорила это в палате районной больницы, где пахло хлоркой и сыростью. В коридоре стоял мой муж — её сын. Человек, с которым я прожила двенадцать лет. И до этой минуты я думала, что знаю его.
Я была той самой невесткой, на которой всё держится. Не героиня — просто человек, который делает. Больницы, лекарства, еда, бессонные ночи. Я была рядом с ней до конца. А он — нет. Он всегда был «занят». «В делах». «На нервах». Я верила. Так живут многие женщины — не потому что глупые, а потому что так проще, чем признать другое.
Свекровь не умела говорить о любви. Но она умела видеть. За три дня до смерти она попросила, чтобы Андрей вышел. Он ушёл, даже не споря. И тогда она сунула мне в ладонь ключи. Я пыталась отказаться: «Это неправильно. Он ваш сын». Она посмотрела на меня так, будто у неё остались силы только на правду: «Сын — не всегда опора, Лена… иногда это беда». А потом добавила: «Если скажешь ему раньше времени — не успеешь спастись».
Тогда я решила, что это бред. Страх. Лекарства. Последние часы. Но после похорон всё стало иначе. Андрей не плакал. Он считал. Кто пришёл. Кто что сказал. Где документы. Вечером он спросил: «Мама тебе ничего не передавала?» Слишком спокойно. Я впервые в жизни солгала мужу: «Нет». Он посмотрел на меня. Улыбнулся. И эта улыбка была страшнее крика.
На следующий день он перевернул весь дом. Ящики. Полки. Антресоли. Даже в сахарницу заглянул. Он искал не память о матери. Он искал то, что она передала мне.
В тот вечер я открыла конверт. И поняла: она знала. Там было не просто завещание. Там была правда. О нём. О том, что он делал годами. О том, что она покрывала. О том, чего я даже представить не могла. И одна строка, после которой у меня похолодели руки: «Если ты читаешь это — значит, он ещё не знает. И у тебя есть шанс». В этот момент я поняла: если бы я сказала ему правду сразу, у меня бы этого шанса не было.
На девятый день после похорон в дверь постучали. Громко. Настойчиво. Андрей побледнел раньше меня. И тогда я поняла — он ждал этого стука. Я открыла дверь. И за ней стояли не родственники.
Когда в дверь постучали, Андрей уронил ложку. Она звякнула о кафель так громко, будто в маленькой кухне выстрелили. Я как раз наливала чай. Старый чайник хрипел на плите, окна запотели, на подоконнике лежали две мандариновые корки со вчерашних поминок. Андрей встал не сразу. Он побледнел ещё до второго стука.

Мы тоже будем старыми
И будем рассуждать,
Что юношам с гитарами
Ночами нужно спать,
Что девушкам желательно
Юбчонку подлинней
И шапку обязательно,
И, в целом, быть умней…

А внуки нам хорошие
Ответят, так как мы…
Что наше время – прошлое,
А им не до зимы.
Что мы не разбираемся
Ни в моде, и ни в чём,
Что только придираемся
И скучно так живём…

Я тоже стану бабушкой
И научусь вязать,
Но лучше буду ракушки
На море собирать…
И с дедушкой единственным
Встречать вдвоём рассвет…
Ведь без любви бессмысленно
Дожить до сотни лет…

Мы тоже будем старыми,
Но седина не в счёт,
Когда по парку парами
Любовь людей ведёт.
Чтоб мы не стали вредными
Потом, на склоне дней,
Давайте будем верными
Одной любви своей…

Чтоб ни одно пророчество
На завтра не сбылось…
Приходит одиночество,
Когда с любовью врозь.
А юноши с гитарами,
Что по ночам поют,
Однажды станут старыми,
Но молодых поймут…

Я представляю… Улица.
Нам в сумме двести лет.
И небо как-то хмурится,
А мы с тобою — нет…
На нас с улыбкой доброю
Посмотрит взрослый внук.
И даже далеко в раю
Мы не отпустим рук…

© Ирина Самарина-Лабиринт